**1960-е. Анна.** Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной сорочки мужа. Мир укладывался в квадрат кухни, детский смех во дворе и еженедельную сдачу отчёта о домашних расходах. Измену она нашла в кармане его пиджака, аккуратно сложенной, — не любовная записка, а чек из ювелирного магазина. Серёжки, которых она никогда не носила. Тишина после этого открытия была гуще манной каши, которую она мешала, глядя в окно. Развод? Позор. Шёпот соседок за спиной. Она спрятала чек в шкатулку для пуговиц. А вечером, впервые за годы, не спросила, во сколько он вернётся завтра.
**1980-е. Ирина.** Её жизнь сверкала, как хрустальная люстра в гостиной: приёмы, дефицитные туфли из-за границы, фотографии в светской хронике. Супруг — перспективный директор. Измена пришла не с поцелуем в подъезде, а с телефонным звонком. «Ирочка, милая, только между нами, видели твоего Славу в «Янтаре» с одной… ну, ты понимаешь». Она поняла. Всё. На следующем рауте её смех звучал чуть громче, а рука на рукаве мужа лежала чуть собственнически. Она не устраивала сцен. Она заказала у того же портного платье, о котором шептались все модницы, и завела молодого любовника — студента консерватории. Её месть была холодной и элегантной, как стопка коньяка в хрустальном стакане.
**Конец 2010-х. Марина.** Её мир состоял из дедлайнов, кодексов и переговоров по зуму. С мужем, таким же уставшим IT-специалистом, они больше напоминали двух соседей по эффективно организованному пространству. Об измене она узнала из уведомления в облачном хранилище, общем для семейных фото. Среди снимков с отпуска — селфи незнакомой девушки в их же спальне. Ирония была настолько идеальной, что Марина даже усмехнулась. Не было слёз, только холодная ясность. Она скачала все финансовые документы за пять лет, составила черновик соглашения о разделе имущества и назначила встречу в своём же офисе. На столе между ними легли не чувства, а параграфы. Её боль измерялась в процентах от совместно нажитого.
